Мне бы хотелось перевести разговор об «Одиссее» в другую плоскость. О рынке идей, институтах, и самоцензуре.

Люди в комментах часто говорят точнее, чем в статьях, ибо что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Вырывается в порыве.

Антон Долин, кинокритик, в комменте написал следующее (Ivan Babitski нашел исходник, и я его сейчас вешаю на картинке)

Да откуда вы взяли информацию, о том, что существует такой «необходимый минимум» [KL: демографических квот]? В Голливуде никто не снимет фильмов, где все поголовно белые и цисгендерные просто потому, что в этнически разнообразном и расколотом по куче политических вопросов социуме это стало считаться стыдным.

Не потому, что это дает Оскары, деньги и славу. Нет таких гарантий, нет комитета, перед которым отчитываются. Но есть некие меняющиеся этические нормы, согласно которым сидеть в привилегированном мирке и снимать кино только о нем и для него - это позорище.

Самое интересное в этой реплике — не то, что Долин говорит о существовании меняющихся норм. Разумеется, нормы меняются.

Дело в другом. Долин описывает уже сложившуюся норму как естественную эволюцию морали.

Это — довольно типичный социальный дарвинизм, который часто всплывает в некачественных общественнонаучных статьях: берем любой современный институт и сооружаем теорию, объясняющую, почему он эффективен.

Но качественый анализ задает совсем другие вопросы: кто именно эту норму произвёл, какими институтами она была закреплена, и какие последствия возникают для тех, кто ей противостоит?

Феномен, который Долин тут описывает — классическая самоцензура. Что есть гораздо более совершенная форма контроля, чем обычная цензура. На определённой стадии черти в аду уже могут отдыхать: грешники сами следят друг за другом, чтобы никто не выбрался из котла.

Самоцензура и peer-цензура существуют не потому, что людям постоянно угрожают наказанием. А потому, что люди, во-первых, прекрасно знают правила игры и цену их нарушения, а во-вторых, многие уже интернализировали систему до такой степени, что искренне верят, что забрасывать слишком ретивых собратьев обратно в котел — дело чести.

Но этот механизм не вырос на сосне. Он обычно развивается по вполне узнаваемой схеме.

Сначала появляются активисты, которые предлагают новую моральную рамку: какие художественные решения являются «правильными», а какие — «стыдными», «токсичными» или «привилегированными».

Но этого мало. Это всё ещё нормальная территория рынка идей. Здесь соперники могут честно спорить и создавать альтернативные произведения. Одни идеи выигрывают, другие проигрывают.

Рынок идей заканчивается там, где одна сторона получает контроль над институтами, определяющими доступ идей к обществу.

Точно та же проблема существует в обычных рынках.

Свободный рынок не требует, чтобы все любили одно и то же.

Рынок перестаёт быть свободным, когда кто-то получает возможность контролировать доступ: кому дадут лицензию, кому разрешат строить, кто получит гос. финансирование, кто может сам решить, как инвестировать собственные деньги.

Именно в этом опасность кумовства, картелей и закрытых профессиональных гильдий. Да, включая лицензии юристов и пожизненные должности профессоров и судей.

С рынком идей происходит то же самое.

Университеты.
Профессиональные ассоциации.
Корпорации.
Организации, выдающие премии и звания.
Грантовые программы.
Методические рекомендации.
Тренинги.
Кадровые стандарты.

Все эти институты могут быть полезными, если они расширяют конкуренцию идей. Разнообразие создаётся не тем, что каждый институт содержит все возможные взгляды, а тем, что разные институты остаются открытыми для разных взглядов.

Но когда одна группа захватывает почти все институты, они превращаются в фильтры, через которые проходит только одна допустимая система взглядов.

Посмотрите на эвфемизмы, которыми описывает этот мир Долин. Полное отсутствие саморефлексии. Он не понимает, что перечисляет элементы цензуры и подавления несогласия.

Это типично. Самоцензура редко провозглашает себя цензурой. Она обычно описывает себя как «профессиональные стандарты», «этические нормы», «ответственное поведение», «защиту от дискриминации».

После того, как эти институты приведены в действие, откровенные запреты почти не нужны. Люди начинают сами корректировать своё поведение, потому что понимают, какие карьерные, репутационные и социальные последствия может иметь отклонение.

В начале 2020-х работники университетов, больниц, гос. контор, культурных организаций, спортсмены массово выходили на площади, чтобы постоять на коленях для демонстрации добродетели.

Их не нужно было заставлять, как в СССР начальник заставлял приходить на субботники. Все знали, что проконтролирует твое участие не начальник, а сосед по офису.

Именно поэтому аргумент «но ведь нет никакого комитета, который проверяет каждый фильм» фундаментально не понимает природу дракона.

В этом смысле самоцензура — не просто психологическое состояние. Это механизм перераспределения власти.

Те, кто получают возможность определять моральные стандарты профессии, одновременно получают возможность определять границы профессионально допустимого поведения. Когда определённая моральная позиция начинает влиять на распределение финансирования, премий, контрактов, должностей и репутации, она перестаёт быть просто мнением. Она становится инструментом управления.

Посмотрите, как эта система реагирует на вопросы о собственной внутренней логике.

Сегодня во многих американских университетах существуют отдельные выпускные церемонии, общежития, клубы, программы и пространства для чернокожих студентов, азиатов, испаников, и других групп. Но стоит кому-нибудь спросить, почему аналогичная организация для белых студентов считается недопустимой, обсуждение мгновенно прекращается. Вместо ответа следует обвинение в расизме.

Не объяснение принципа, а дисквалификация самого вопроса.

Вот это — знак того, что свободный рынок идей в этом пространстве отсутствует.

То же происходит в дискуссиях о кастинге.

Когда критики спрашивают, почему чернокожий актёр может играть исторически белого персонажа, но не наоборот, все отлично знают ответ: это — in-kind репарации за прошлый расизм и/или вперед-смотрящая форма социальной инженерии.

Но так отвечают только социально дезадаптированные вроде Миши Козырева, которые не понимают правил игры.

В большинстве случаев ответом не становится последовательный принцип. Вместо этого разговор в лучшем случае переключается на личность спрашивающего: «зачем вы вообще задаёте такой вопрос?», «почему вас это волнует?». В худшем — на прямые оскорбления собеседника.

И сразу очевидно, что разговор вовсе не о мифологии, не об искусстве и не о свободе художественного высказывания. Если бы действительно действовал принцип «это всего лишь миф, внешность персонажа не имеет значения», он должен был бы работать симметрично.

Но симметрии нет, а значит, работает другой принцип. И тогда его нужно честно сформулировать и обсуждать по существу, а не прятать за разговорами о «естественном развитии этических норм».

Это вообще типично для само-цензурных систем. Один и тот же тип практики допустим для одних групп и недопустим для других, но обсуждать асимметрию запрещёно. Сам вопрос объявляется моральным нарушением.

В свободном обществе идеи выигрывают спор; в несвободном — право избежать спора.