I. Начну с четырех историй. Потом — о законах

История первая

Русскоязычная израильтянка средних лет, давно живущая в Израиле, человек хорошо известный, публичный и достойный, и даже Заслуженный Гражданин Бат-Яма (пишу без малейшей иронии, на случай, если это непонятно) пошла на дешевое выступление начинающих русскоязычных стендап-комиков.

Комики были новоприбывшие и головой еще сильно российские. Качество их работы соответствовало цене, но на каждую птицу есть свой покупатель.

В начале выступления зрительница что-то выкрикнула из зала без приглашения, на что комик ответил крайне оскорбительно. В течение вечера комик возвращался к личности данной зрительницы много раз, в большинстве случаев с матерщиной, оскорблениями по поводу ее внешности, одежды, и так далее.

Комик утверждает, что зрительница была пьяной, мешала ему проводить вечер, и он не мог ее вывести из зала, ибо тусовка была настолько доморощенной, что в зале не было охраны. Естественно, зрительница все это отрицает.

Для чистоты моего сообщения я предлагаю согласиться, что комик — дурак и негодяй.

(В скобках: вы уже, наверное, догадываетесь, к чему я веду — свобода слова существует не только для умных и порядочных, но и для — и даже особенно для — подлецов и кретинов. Поэтому предлагаю не спорить о том, насколько глупым, оскорбительным, и неуместным было выступление комика. Это с точки зрения свободы слова совершенно не важно.)

Добавлю, что комику в то время было 20 лет, и он репатриировался в Израиль совсем недавно, то есть, он, скорее всего, слабо понимал ситуацию. Но это тоже с точки зрения свободы слова роли не играет.

По окончании вечера зрительница нашла адвоката и подала в суд за оскорбление личности и клевету, требуя 50 тысяч шекелей.

Пару дней назад она частично выиграла. Насколько я понимаю из перевода решения суда (могу ошибаться), многие из ее требований/обвинений суд отклонил и постановил, что из всего списка закон о клевете нарушали только две его фразы: «Ты толстая, как кошка» и «Боксёры твоего веса» (сравнение с тяжеловесом).

То есть, суд постановил, что матерщина и пожелания смерти не нарушали закон о клевете, но комментарии о весе нарушали.

Суд велел комику заплатить ей 6 тысяч шекелей компенсации за ущерб и 4 тысячи за юриста или судебные издержки, я не совсем поняла.

Я могу ошибаться в деталях, но, надеюсь, что суть верна.

Тут я вижу две основные реакции.

Подход первый: гопник оскорблял женщину и поплатился. Так ему и надо, и поделом, пусть больше так не делает.

Подход второй: юный, неопытный комик растерялся, испугался, по неопытности или просто по бездарности сделал глупость — и попал на разрушительную для 20-летнего новоприбывшего сумму. Теперь все потенциальные хеклеры будут знать, что комикам можно срывать выступления (я не говорю, что данная зрительница это делала, но следующий герой сделает именно это), а на ожидаемый от комика раздраженный ответ можно подавать в суд. И проверять, насколько широко суды согласятся определять понятие «оскорбления личности» или «клеветы» в контексте работы комика.

Этот конкретный комик оскорблял внешность зрительницы и попал под раздачу судьи именно за это (а вовсе не за мат или пожелания всех несчастий, насколько я поняла). Но следующий судья может решить против комика на основании мата или какого-то другого вида оскорблений.

И поэтому теперь комики начнут либо начнут разбегаться, либо будут осторожничать, что в корне изменит жанр. И сократит общественное пространство, где люди могут говорить, как шуты, опасные вещи на любые теми. Это может быть хорошо или плохо, но это так.

История вторая

Моя подруга, русскоязычная израильтянка, как, похоже, и весь Израиль, участвует в вотсапп-группе своего многоквартирного дома. В группе разгорелся скандал: анонимный нехороший сосед вынес полезный предмет из зоны общего пользования на мусорник, где этот предмет сильно пострадал и стал непригоден.

В какой-то момент один сосед написал чат, который, по мнению подруги, выдавал его как злоумышленника. Она так и написала, мол, ага, на воре шапка горит!

Сосед подал на нее в суд на 250,000 шекелей (около 80,000 долларов) за клевету, типа, она его обозвала «вором». Она ему объясняла, что это просто крылатая фраза, что никакого обвинения в воровстве в комменте не было, и мало того, в разговоре никто не разыскивал вора, ибо предмет не украли, а выбросили, а это — не воровство.

Но сосед не угомонился. Он решил, что семья подруги достаточно богата, чтобы у них можно было легко оттяпать четверть миллиона шекелей — сумму, огромную для израильтян.

И вот они много месяцев в суде, и тратят деньги на юристов, и есть шанс, что она проиграет, как проиграл этот комик.

Конечно, потеря четверти миллиона будет для нее разрушительной.

А главное, за что?

И как это отразится на желании людей участвовать в гражданском обществе, всех этих мелких неформальных организациях, вроде домовых чатов, где народ самоорганизовывается для совместного улучшайзинга.

История третья

В Гамбурге в 2020 группа мигрантов изнасиловала 15-летнюю девочку. Мигрантов поймали, но сроки им дали символические. Восемь несовершеннолетних насильников получили условные наказания (без срока в тюрьме), один получил 2 года 9 месяцев, одного оправдали. То есть фактически вообще без наказания.

После этого другая женщина, 20-летняя, раскритиковала решение суда и оскорбила одного из преступников, который получил условное наказание. Ей за «угрозы и оскорбления» дали 2 дня в тюрьме — в то время, как насильник, мишень ее слов, не получил ни дня.

Таких историй в Европе, а особенно в Британии, тысячи.

История четвертая

А тем временем в Штатах: некая комикесса написала серию монологов, где представляла родителей и сестру своего мужа расистами. Это, в отличие от оскорблений Бат-Ямского комика и пожеланий сдохнуть, именно диффамация (об этом в следующем пункте). Ее рассказы, по утверждениям истцов (членов семьи) были именно публичным распространением ложного факта (их расизма), которое значительно повредило репутацию истцов.

Но суд постановил, что эти комедийные монологи защищены Первой Поправкой, потому что выражают только мнение комикессы о том, что ее родственники — расисты, а не факты об этом. А мнения, в отличие от фактов, не могут быть наказаны законом о диффамации.

Ибо в свободной стране каждый волен иметь свои мнения и свободно их выражать.

Даже если мнения оскорбительны. И неверно отражают реальность. И причиняют настоящий вред их мишеням.

II. А теперь о конкретных законах

Как в Штатах относятся ко всем вышеперечисленным речам — оскорблениям комиков, сомнительным комментам в чатах, политическим призывам вроде требований ограничить миграцию, которые (аргумента ради) могут навредить какой-то демографической группе?

В основном, никак. Всё это защищено Первой Поправкой.

Есть всего несколько исключений.

Во-первых, клевета

Но. Клевета в Штатах, в отличие от Израиля, вещь крайне узкая. Я об этом раньше писала, но, пожалуй, коротко напишу и здесь.

Клевета (диффамация) в США требует, чтобы истец доказал следующие элементы:

1. Публичное распространение (а не «она рассказала подружке»)
2. Факта (а не мнения, не предсказания будущего, не идеи, не аргумента, не фантазии, не прожарки, не пожелания сдохнуть)
3. Ложного (это обязательно, ибо правда есть абсолютная защита в диффамации. То есть, если вас называют лысой уродиной, и вы лысая, то диффамации быть не может: лысая — правда, уродина — мнение.)
4. Сказанное с необходимым «состоянием ума» халатности или выше, вроде умысла. То есть, отмазка «ну, я не знал, что это — ложь, я просто повторил, что на инете нашел» не проходит; тут много нюансов, сейчас не о них.
5. И этот факт должен быть объективно крайне оскорбителен по меркам общества (то есть, коммент вроде «Васин день рожденья в январе», а он в феврале, не будет диффамацией, даже если это неправда, и человек нарочно это сказал. Тут море интересного, я об этом писала раньше.)
6. И распространение этого факта должно нанести вред репутации человека и этим (вредом репутации) нанести урон.

Ничего из сказанного комиком зрительнице не проходит по американским законам как клевета.

Оскорбления внешности человека, пожелания вреда — не факты (номер 2 не соблюден). Комик не говорил, что она, скажем, преступница. Он говорил что-то вроде «ты уродка, сдохни», что есть оценночное суждение и ругательство, не факт.

И как комик нанес вред ее репутации? Как ее репутацию портят комменты о ее внешности, которую все сами видят? Эти комменты могли нанести вред ее психике, но не ее репутации.

А доказательство вреда репутации необходимо. Поэтому пункт 6 тоже не соблюден.

Мало того, комик в последующих выступлениях не называл ее по имени, так что идентифицируемость для широкой публики была бы очень спорной (а это — пункт 1, тоже не доказан).

Пролетает и пункт 5 — обзывать кого-то «толстой кошкой» и материть не есть объективно крайне оскорбительным.

Субъективная реакция истицы тут роли не играет.

А как насчет случая моей подруги, которую судят за «на воре шапка горит»?

Это в Штатах тоже быстро бы вылетело из суда, ибо любое высказывание суд обязан оценивать объективно, а не субъективно, с точки зрения гипотетического «разумного человека», а не с точки зрения конкретного истца. Если истец особо непонятливый и искренне не понимает, что услышал устойчивое выражение, а не обвинение в воровстве, то это его проблема, а не суда или ответчика.

По американским принципам, за собственную уникальность каждый платит сам.

А как насчет идеи, что фразой про вора и «шапка горит» моя подруга обвинила соседа во лжи? А это натыкается на пункт #5 — сказанное должно быть объективно крайне оскорбительным. Обвинять кого-то во лжи до этого не дотягивяет. Обвинять в воровстве — да, ибо это — преступление.

Во-вторых, у нас еще есть закон Intentional Infliction of Emotional Distress — намеренном причинении эмоционального ущерба

Он применяется очень, очень редко.

Тут истец обязан доказать, что кто то намеренно или сознательно совершал что-то чудовищное, и это вызвало у жертвы сильные эмоциональные страдания, причём эти страдания были предсказуемы.

Элементы, которые должен доказать истец:

1. Действие было намеренным или совершено с безразличием к вероятности причинить эмоциональный вред (в случае с комиком присутствует, в случае с вотсапп-чатом нет — моя подруга не хотела никого оскорбить).
2. Главное ограничение — поведение должно быть “extreme and outrageous” — «экстремальным и возмутительным», настолько выходящим за рамки, что цивилизованное общество сочло бы его чудовищным (в случае с комиком этого нет: мат, насмешки над внешностью и даже пожелания сдохнуть даже близко не доходят до этого стандарта. А в вотсапп-истории с вором и шапкой — тем более).
3. В результате у потерпевшего возникли серьёзные эмоциональные страдания (часто требуется подтверждение психиатра/психолога).

Просто чтобы вы понимали, насколько трудно преодолеть пункт 2 (экстремальное и возмутительное), вот примеры.
Скажем, начальник годами систематически унижает и запугивает конкретного сотрудника, угрожая ему и его семье, распространяет про него чудовищные ложные сведения, доводит до тяжёлой депрессии и панических атак. Это может тянуть на IIED.

Или человек сознательно подстраивает жестокую «шутку», сообщая родителям, что их ребёнок погиб, хотя это ложь, и они переживают шок, длительное расстройство и нуждаются в терапии. Это — классический пример IIED в учебниках.

То есть, требуется либо что-то долговременное, либо невероятно, безумно чудовищное.

Обычные оскорбления, грубость, хамство, даже очень обидные, не тянут. Суды постоянно говорят, что поведение должно быть выше порога «повседневной неприятности».

Одноразовое грубое замечание или даже несколько оскорбительных ютуб-роликов, особенно без указания имени мишени оскорблений, без очень специфического, нацеленного садизма и тяжёлых последствий обычно не дотягивает до необходимого уровня «extreme and outrageous».

Мало того, американские суды учитывают контекст: стендап-клуб, комедийное выступление, ожидание жёстких шуток, хеклинг и ответные оскорбления — всё это снижает порог «чудовищности».

Чтобы иск по IIED преуспел, нужно что-то гораздо сильнее: сознательная попытка разрушить психику конкретного человека, знание о его особой уязвимости, доведение до тяжёлого диагностируемого расстройства и т.п.

И еще трудно доказать пункт 3: простой стресс, тревога и обида без серьёзного диагностируемого расстройства (PTSD, тяжёлая депрессия и т.п.) часто недостаточны: нужен «severe emotional distress».

В общем: это очень узкий закон. Он требует доказать намеренный садизм / чудовищное давление и реально тяжёлые последствия, а не просто оскорбления, конфликт, пожелания зла. В Штатах истцы и в деле с комиком, и особенно с вотсаппом точно проиграли бы его.

В-третьих, еще есть законы об угрозах (assault, harassment и подобное)

Для таких дел должна быть реальная угроза физического насилия («я тебя убью», сказанная так, что есть реальная угроза).

Тогда дело могло попасть в категорию “true threat”, реальная угроза.

Тут суть в том, что суды различают гиперболу в эмоциональном контексте и реальную угрозу.

В стендап контексте «сдохни» обычно трактуется как грубое ругательство, а не реальный план убийства. Поэтому шанс уголовного дела за такие слова в США практически ноль.

В-четвертых, есть гражданские иски за «harassment» вне трудовых отношений

Но они в Штатах тоже тоже ограничены, особенно если нет физического контакта, преследования или угроз.

Суммирую: в США это почти наверняка осталось бы «отвратительным, но законным».

III. Возвращаемся к четырем историям

Вы можете сказать, эти четыре истории не имеют между собой ничего общего. Но вы ошибетесь.

В трех из них — рассказы о том, как работают системы, где отсутствует свобода слова: Израиль и Германия. И да, отсутствие свободы слова — это, как говорят американцы, скользкая горка, а по-русски — увяз коготок, пропала вся птичка.
В одной истории — о системе, где правильно сработала свобода слова (комикесса в США).

Суть проблемы со свободой слова — в передаче огромной власти государству.

Когда государство получает власть, отобрать ее или просто ограничить будет очень трудно.

Ибо те, у кого есть стимул увеличивать объем власти, и те, у кого есть право увеличивать объем власти — это одни и те же люди.

Когда мы даем государству право что-то за нас решать — например, решать, какие слова можно говорить, а какие нельзя — государственные работники начинают создавать институты для воплощения этого права. Они создают сложную систему правил.

Эта система со временем становится только сложнее и мутнее, и никогда — проще и прозрачнее.

Это не от того, что какой-то злодей намеренно вредит. Это просто фича правовых документов и процессов. Они в конце концов непременно становятся непостижимыми и загадочными для не-юристов. Граждане начинают догадываться, что они фактически выключены из процесса самоуправления. Легитимность системы падает. Недоверие граждан к правящему классу растет, а с ним и цинизм вроде «все политики — воры и негодяи».

Эти тенденции можно изменить только одним путем — радикально уменьшить территорию, на которой стоит сапог государства.

Например, созданием четко защищенной территории свободной речи.

Освобождая речь от судебного надзора, мы глобально исключаем государство из жизни граждан.

Мы критически уменьшаем власть и произвол судей.
Мы увеличиваем простор для свободного обмена идеями и создаем рынок идей.

Нет, мы не можем этого сделать, откусывая какие-то «свободные» кусочки речи в общем мире речи, контролируемой государством. Мы должны идти от обратного, как сделали США — по умолчанию разрешена любая речь. Все попытки установить какие-то ограничения на речь обязаны пройти строжайший контроль.

Оскорбления личности, ругань, мат и подобное обязаны оставаться на свободной территории.

Даже если вы, как я, искренне сочувствуете героине моей первой истории, которую оскорблял комик. В свободном обществе ответ на оскорбление живет в гражданском обществе, а не в сапоге государства.

Оскорбили на прожарке? Уйдите. Потребуйте возврата денег. Напишите в газеты. Организуйте Фейсбук-кампанию бойкотировать этого комика. Или даже бойкотировать любое заведение, которое даст этому комику выступать. Стыдите этого комика публично.

Но уберите сапог государства.

Потому что да, угроза подобных процессов убивает свободный обмен идеями и душит динамику общества и развращает судей безнаказанностью и почти не ограниченной властью решать, что можно говорить, а что нет.

Я не раз видела в Фейсбуке комментарии вроде «что-то мне не понравился ваш коммент, пойду спрошу юриста, не подать ли на вас в суд». Почти всегда это был ответ на политическое высказывание, не понравившееся потенциальному сутяжнику. Это несовместимо со свободным обществом.

Но почему свобода слова важнее свободы не быть оскорбленным?

Но давайте серьезно: почему свобода слова важнее свободы не быть оскорбленным?

Об этом написаны тома. Вкратце, вот мнение, которое мне близко: потому что свободное слово — это, по сути, мышление вслух. Мы не можем по-настоящему думать, не облекая идеи в слова, не подвергая идеи критике. Из-за этого любые ограничения на речь есть ограничения на мышление и, значит, на нашу способность нормально жить.

Реального разрыва между речью и мыслью не существует. Вы не можете в одиночестве разобраться, что истинно, что нет, просто молча перебирая мысли в голове. Вы обязаны сформулировать свои идеи в языке, произнести их вслух (или записать), а затем позволить другим людям атаковать их, критиковать, задавать вопросы.

Этот процесс в основе глубоко социальный — речь, критика, пересмотр идей. Он работает только тогда, когда речь достаточно свободна, чтобы вы могли сказать то, что на самом деле думаете, включая неуклюжие, оскорбительные, или непопулярные вещи.

Поэтому, если вы блокируете людям возможность говорить определённые вещи, вы блокируете им возможность продумать эти вещи до конца, дать им возможность услышать критику и скорректировать свои мысли.

Когда мы впервые что-то произносим, мы предвзяты. Мы мало знаем. Мы эмоциональны и неуклюжи. Наша первая попытка будет путаной и частично неверной. Свобода слова означает, что мы имеем право бродить и спотыкаться, как дети, и слушать, как другие нам говорят, почему мы несем ерунду — чтобы себя исправить.

Если этого права на спотыкание нет, мы не можем быть исправлены. Мы остаемся запертыми в собственных слепых зонах.

То есть, ошибка и критика — встроенная часть мышления.
И свобода слова защищает этот болезненный, но необходимый процесс.

И все это гораздо важнее «права» не быть оскорбленным.

И для того, чтобы защищать идеи, придется защищать и прожарки, и оскорбления внешности, и пожелания сдохнуть, и шутки в группе вотсаппа — потому что, как только мы даем судьям право решать, какие слова ценны и требуют свободы, а какие не ценны и их можно регулировать, мы получаем отсутствие свободы и огромную коррумпированную судебную машину.