В Грузии мужчина ударил женщину-туристку в лицо кулаком.

Я не буду обсуждать факты.

(В скобках: о фактах скажу только одно, немного юридическое, не в смысле конкретных законов, а в мета-смысле того, как не нужно спорить.

Во многих комментах разговор дегенерировал в спор о том, были ли женщины пьяны, какую жидкость куда они вылили, и у кого какое гражданство.

Если вы сразу переводите обсуждение на мелкие факты, вы обрезаете себе пути к отступлению — вы фактически признаете, что эти факты необходимы для ваших выводов (скажем, что мужчина был прав). Если потом факты окажутся ложными, ваша позиция развалится. Вам будет трудно вернуться в начало и говорить, что этот факт, который вы так яростно отстаивали (они были пьяны!), вообще не имеет отношения к вашим выводам. Всегда безопаснее начинать со структуры правил, которые вы хотите донести, а не с фактов, которые вы прилагаете непонятно к каким правилам. Конец скобок.)

Но мой интерес в другом. Меня заинтересовали масштабы лицемерия в обсуждении ситуации.

И еще немного закат Европы.

Позиции наблюдающих можно суммировать так:

Вариант 1: Женщин бить нельзя! Точка.

Вариант 2: Женщин бить можно, но только за особые проступки. Порог поведения, после которого разрешено бить женщину, намного выше порога для битья мужчины.

Вариант 3: Женщин и мужчин бить можно одинаково, порог один.

Вариант 4: Женщин бить можно, и порог для битья женщин ниже порога для битья мужчин.

Тут много интересного.

Например, я не видела никого, кто продвигал бы Вариант 0.

Вариант 0: Никого бить нельзя.

Разумеется, речь не о самозащите или защите других от физического насилия; не то, что американцы называют clear and present danger, явная и немедленная опасность.

Речь — об уверенности, что, скажем, если какой-то рифмоплет написал обидную пародию на стихи твоей жены, ему нужно морду набить. Или хотя бы пригрозить морду набить. (Израильтяне поймут, о чем я.)

Глубоко сидит в партизане Боснюке фундаментальное предположение Всея Советской Школы/Зоны/Коммунальной-Квартиры — физическое насилие есть уместный ответ на оскорбление. И даже доблесть. Не струсил, защитил честь, начал драку.

Забавно, что в Варианте 1 отметилась целая стая престарелых мужчин, из тех, которые со светлыми лицами и выше быдла, и именно с подтекстом, что ради улыбки Прекрасной Дамы они мозги-то из черепов похабников да повычерпывают.

Ну что ж, господа. То, какие вы просвещенные джентельмены, мы уже установили. Сейчас мы только о цене договариваемся.

То бишь, мы поняли, что бить за слова можно, теперь только договориваемся, кого.

Почему, собственно, женщин бить нельзя?

Среди тех, кто громче всех кричал, что Женщин-Бить-Нельзя-Точка!, я обнаружина немало подлецов и гаденышей, которые совершенно в открытую женщин оскорбляют, унижают, сексуально домогаются, туманно обещая помочь с карьерой (нет, это не комплимент красоте мишени), и обсуждают женщин, как объекты использования.

Портить женщинам жизнь за то, что они что-то не так сказали, можно. Угрожать можно. Распространять частную переписку можно. Пытаться изгнать из профессии можно.

Но бить женщин нельзя точка.

Бить — это другое.

Но почему унижать и преследовать женщину можно, а бить нельзя?

Ответ кажется очевидным. Женщина — равноправный противник в оскорблении, но не в физической драке. В драке она не может достойно ответить.

Но ведь есть и другие люди, которые не могут достойно ответить в драке. Дети, старики, инвалиды. Лежачие.
Поэтому их бить тоже не комильфо.

И получается у нас принцип не гендерный, а силовой. Бить позволено тех, кто может ответить на удар так, чтобы нападавший переосмыслил, а тому ли я дала.

В этом на самом деле есть глубокий смысл — саморегуляция насилия в обществе без участия государства.

И здесь мы подходим к Закату Европы.

В Западном обществе есть две основных школы взаимодействия с насилием.

Школа Первая — это то, что мы видели в совке, и что сейчас преобладает на пост-советской территории.

Право на насилие принадлежит каждому. Но, чтобы предотвратить превращение двора в джунгли, люди разработали сложную систему правил.

В этой ситуации бить можно, в этой нельзя.

Говорить такие оскорбительные вещи можно, а такие нельзя.

Делать то, что нельзя, включая неоправданное насилие — это беспредел. За беспредел накажут свои же, ибо беспредел подрывает систему, делает жизнь непредсказуемой.

В мое время для мальчиков считалось нормальным и даже почетным защитить незнакомого мелкого пацана, которого бьет пацан побольше. Это был шанс почувствовать власть, возможно, немного с синдромом самоважности секретарши паспортного стола.

Этот вот кричит: «Не трожь тех, кто меньше ростом!» Этот мальчик так хорош, загляденье просто!

Я далека от того, чтобы идеализировать советские рабочие районы. Я выросла в таком, видела всякое. И тем не менее сложная система правил там построила равновесие международного класса.

Я точно помню, что называть кого-то «дурой» было можно, но «шлюхой» — нельзя, за это мальчиков били, а с девочками «разбирались» (угрожали). Много лет спустя я обнаружила тот же принцип в американских законах о клевете: выражать личное мнение о чьем-то уме — святое право каждого, но распространять заведомо ложные факты, порочащие репутацию, нельзя.

Факты не есть мнения. Во дворе это знал каждый.

Или такое: назвать девочку «уродкой» было можно, но «косоглазой» («хромой», и так далее) нельзя. За «косоглазую» считалось правильным врезать в челюсть, причем это было не право, а обязанность всех присутствующих при оскорблении мальчиков. И приводилось в исполнение; я лично наблюдала, и не раз.

В американских законах — тот же принцип: анти-дискриминационные законы запрещают преследование по многим признакам, которые человек изменить не может (раса, пол, возраст), но не по признакам, которые можно изменить. «Уродка» — оскорбительно, но исправимо, это обычно сводилось к суждению о стиле, который был выбором, и мало того, это не факт, а мнение. А «косоглазая» — не выбор и не мнение, а факт.

То есть в обществах, где государство не могло выполнять функций морального арбитра, частное насилие использовали для установления норм поведения.

Повторяю, что я не говорю, что использовали всегда хорошо. Конечно, было много беспредела, который столпы общины не могли контролировать. Но часто это было очень в точку.

Я не застала 90-х в русскоязычном пространстве, но, насколько я понимаю, беспредел расцвел именно из-за того, что старая система неформальных сдержек и противовесов исчезла, а новой еще не построили. Сейчас не об этом.

Это была Школа Первая, анархическая.

Школа Вторая — этатистская. Ее практикуют в Западной Европе.
Идея — в том, что монополия на насилие принадлежит государству. То бишь, начальству.

Нас в советской школе учили: видишь, кто-то обижает маленького — подойди и огрей его портфелем по голове. Спор — только о том, кого можно бить (нарушающего свод правил поведения и, в идеале, не ниже себя по силе), но не о том, кто может бить (любой).

В европейскокй школе, если ты видишь, что обижают маленького, ты не имеешь права вмешиваться. Ты обязан пойти искать учительницу. Когда она подойдет, вмешиваться будет поздно, и плохиши получат отличный стимул продолжать насилие, но зато рапортующий запомнит, что спасение утопающих — дело государства.

Мало того, люди с детства не приобретают опыта прямой конфронтации, особенно насильственной конфронтации. Трудно научить 30-летнего мужчину давать отпор пристающему на улице отморозку, когда он с детства отвечал на любое насилие жалобой учительнице.

Европейцы систематически уничтожали институты частного насилия. Они не только неформально запрещали самозащиту среди детей, уничтожали естественные порывы помочь слабому, но активно принимали законы, которые наказывали даже не просто самозащиту, но готовность к самозащите.

Например, в Британии приняли серию законов, которые криминализируют не применение силы, а сам факт готовности к ней — скажем, ношение перцового баллончика и подобных предметов.

Во многих странах законы, призванные уменьшить буллинг, на деле толкают школы к тому, чтобы наказывать обе стороны. В результате, дети учатся, во-первых, не вмешиваться в чужие проблемы, а во-вторых, не защищаться.

Страховое право и законы об ответственности организаций за насилие работников/учеников/посетителей ведут к тому же — тотальный запрет насилия, а не различение агрессора и жертвы. Результат — насаждение апатии, моя-хата-скраю, и неумение дать отпор даже тривиальному физическому насилию.

Результат всего этого — даже не пацифизм, а фатализм. Насилие воспринимается, как стихийное бедствие, как молния, а не как сознательный выбор, который каждый человек лично имеет право и обязан контролировать.

Все знают минусы европейской системы, и тем не менее так боятся приватизации права на насилие, что готовы терпеть некоторую степень беспредела.

Этот общественный контракт, конечно, развалился в Европе с наплывом миграции из Третьего Мира. Беспредел превысил барьеры терпимого.

Тут интересно, куда пойдут европейцы — в сторону приватизированного права на насилие а-ля советское общество (но для этого придется кардинально пересмотреть право государства наказывать за частное насилие и фактически уменьшить власть государства), или в сторону сохранения государства и котроля государства над моралью (но для этого придется выслать мигрантов).

В Штатах — совмещенная модель: самозащита и защита слабых — право и обязанность каждого, и в какой-то мере, определение «настоящего мужчины», но насилие можно применять только в ответ на насилие. А не в ответ на оскорбление. То есть мы обязаны использовать переговоры и общественный остракизм, чтобы установить рамки поведения, которые в советской (и, похоже, нынешней грузинской) системе устанавливаются ударом в нос.

А тем временем интернетный ответ поуехавших русских на побои в Грузии довольно красноречив. Из многочисленных вариантов использования насилия они поддерживают только те, где разрешены побои за оскорбления, и разнятся только в калибровке порога — деталях о том, при каких условиях кого бить. Вариант 0 (никого не бить, кроме буквальной самозащиты) не популярен.

В этом они принципиально отличаются от европейцев и прочих этатистов. Но в чем-то похожи на американцев.

Возможно, поуехавшая молодежь ближе к этатистам, но она не всплывает у меня в ленте.