Наконец добралась до Мамдани, его угроз арестовать Нетаниагу и его призывов к Трампу арестовать Нетаниагу.

Завтра отдельно напишу о том, можно ли его посадить за подстрекательство к насилию против евреев (спойлер — нет).

1. Может ли полиция Нью-Йорка арестовать кого-то по ордеру международного суда?

Конечно, нет. Сам Мамдани, после того, как устроил скандал обещаниями арестовать Нетаниагу, признал, что такой власти у него нет. Зачем он устраивал этот цирк — это я обсужу ниже, а сейчас просто ликбез о том, кто кого и где может арестовывать и экстрадировать по решению чужого суда.

Даже если вы не знаете американских законов, просто включаем здравый смысл.

Представьте, что вам дали шанс придумать идеальную правовую систему. Как бы вы построили законы об арестах и экстрадициях?

Вашей первой мыслью (надеюсь) будет защитить граждан от произвола власти. Какой власти? Полиция и прокуроры — исполнительная власть, у них будет стимул находить негодные основания для ареста, поэтому решение об аресте нельзя давать им. Законодатели тут сбоку припека, не созданы для узких, быстрых решений. Значит, даем судам. Разделяем и властвуем.

Отдаем решение судам. Но каким судам?

Часть нашего принципа не класть всю власть в одну корзину — федерализм. Решение одного штата обычно не связывает другой штат (есть исключения, сейчас не о них).

В этом — глубокий смысл. Если человеку не нравится руководство штата, он может убежать, и изначальный штат не сможет тащиться за ним вечно, как стропы парашюта.

И, скажем, Техас не может распространять свои законы об абортах на Нью-Йорк — и наоборот.

Поэтому, чтобы арестовать кого-то в штате Нью-Йорк, нужен ордер из штата Нью-Йорк.

Но тут всплывает здравый смысл. Если всё, что нужно преступнику из Коннектикута для избежания ареста — это приехать в Нью-Йорк, то мы расплодим преступность.

Поэтому придумываем разумный компромисс — иногда признавать решения других штатов об арестах, иногда нет, а главное — какую процедуру использовать, когда мы решаем, что признавать.

Вы можете сами соорудить какие-то интересные решения, но мы остановились вот на таком.

Начинаем с того, что штат продолжает оставаться отдельным сувереном, даже когда речь идет о беглом преступнике. Судебный процесс одного штата не имеет изначальной власти вторгаться на территорию другого.

(В скобках: здесь — большое отличие от гражданского решения суда, которое автоматически получает полное признание во всех штатах. В Конституции называется full faith and credit, напишу отдельно. Если вы подали гражданский иск и отсудили какие-то деньги в одном штате, вы можете автоматически (почти) привести это в исполнение в другом.

Но с уголовным процессом — это-другое. Уголовный процесс принудителен — люди не решают сами подавать в уголовный суд. Он затрагивает монополию другого суверена на применение силы в пределах собственных границ. Это гораздо опаснее для гражданских свобод.

Поэтому мы решили, что автоматически пересылать решения суда одного штата в другой будет слишком жирно для государства. И пришлось создавать более сложную систему. Конец скобок.)

Так вот. Мы решили нарыть канав в процессе переброски уголовных решений судов из одного штата в другой.

Представьте, что суд одного штата выдал ордер и просит другой штат арестовать и выдать человека. Какая ветвь власти штата-убежища будет решать, соблюсти ли решение суда об аресте из другого штата?

Мы решили, суды — друзья других судов, поэтому пусть это будут не суды.

А кто? Конь в пальто. Какие еще варианты? Ясно же, что не законодатели, у них на такое ни ресурсов, ни организационных структур. Значит, исполнительная власть.

Поэтому мы направляем межштатный арест через исполнительную власть штата-убежища (исполнительная власть — губернатор), а не напрямую через суды. Это создает независимую, неавтоматическую контрольную точку. Принимающий штат (куда прибежал преступник) может отследить ошибку в опознании, дефектное требование о выдаче или злоупотребление, прежде чем предоставить собственную полицейскую власть для исполнения обвинения другого штата.

Логично?

Дальше.

Сколько мы хотим дать власти штату-убежищу в таких ситуациях? Понятно, что не ноль и не бесконечность. Какая-то красная линия посередине.

И, как обычно, мы не любим определять красные линии четко (вроде «скорость — 20 миль в час»), а вместо этого придумываем что-то расплывчатое со словами-червяками типа «разумное».

Да, отсутствие четких правил усиливает власть государства. Отдельная длинная тема.

Мы решили сделать роль губернатора штата-убежища узкой и по сути технической, а не дать ему шанс заново оценивать виновность беглеца. Губернатор (то есть, его отдел по экстрадиции) долже проверить несколько формальностей на представленных документах. В интересах длины текста я не буду описывать детали, хотя они интересные, просто скажу, что в этих формальностях оставили немного места для губернатора штата-убежища всунуть свой нос и отказать в экстрадиции. Но для этого должны быть серьезные основания по сути.

Но если все пункты подтверждены, у губернатора практически нет права разбираться в существе дела. Экстрадиция по смыслу конституционной Extradition Clause задумана как суммарная, безусловная процедура, и у принимающего губернатора есть абсолютная обязанность выдать собственный ордер на арест для передачи.

Если беглец решит, что губернатор штата-убежища неправильно решил выдать его, он может подать жалобу в суд штата-убежища, но и этот суд будет ограничен теми же формальностями, которые рассматривал губернатор.

Этот суд тоже не сможет решать вопросы виновности. Виновность остается судам штата-инициатора. Потому что мы не хотим, чтобы один и тот же вопрос по существу решали многочисленные суды.

2. В любом случае решение об аресте по чужому ордеру принадлежит губернатору, а не мэру

Заметьте, чего в этой системе нет — в ней нет никакой роли мэров городов. Тут речь даже не о том, что в Штатах воспринимают МУС, как шарашкину контору. А в том, что у Мамдани вообще нет такого права, никогда, даже если бы ордер пришел из Коннектикута.

Почему? Опять включаем здравый смысл. Федерализм — хорошо, но бесконечное дробление центров принятия решений — плохо. Если каждый мэр мелкого городка сможет вклиниваться в решения по экстрадиции, начнется хаос.

Мы воспринимаем экстрадицию как акт суверенитета штата, а не как полицейскую функцию отдельного города. В нашей конституционной системе именно штат — договаривающаяся сторона (Extradition Clause — это буквально пункт об отношениях между штатами, а не между городами).

А кто представляет штат вовне как единое юридическое лицо? Губернатор. Мэр — глава местного самоуправления, ему штат делегировал полномочия внутри штата; у него нет и не может быть представительской правоспособности вне штата. Города в американской конституционной архитектуре — это создания штатов, а не суверенные единицы.

(В скобках: тут я остановлюсь, но это на самом деле ужасно интересная тема. Из-за этого, например, граждане часто могут судить город, но не штат, и для этого придумывают подходящих формальных ответчиков, игнорируя настоящих нарушителей законов — потому что у штатов особые права. В другой раз напишу об этом.)

Короче, экстрадиция беглых преступников концептуально ближе к дипломатии между штатами, чем к полицейской работе. А дипломатию по определению ведёт исполнительная власть суверена (штата), а не его субъединица (мэр).

Есть и вторая причина, глубже: решение о выдаче — это не техническая проверка документов, а политико-юридическое суждение. Нам нужно сбалансировать интересы штата.

С одной стороны, мы хотим защитить своего жителя от возможно несправедливого обвинения из другого штата, не дать другому штату засунуть уголовные лапы в наш дом — это особенно важно с законами, которые в одном штате объявляют какое-то действие уголовкой, а в другом нет. Например, аборты. Но с другой стороны, мы хотим уважить требование правосудия другого штата, ибо иначе преступники просто начнут бегать из штата в штат и смеяться нам в лицо.

Поэтому решение о выдаче, хоть и ограниченное узкими формальными вопросами, все-таки принимает единолично избранное должностное лицо всего штата. Которое отвечает перед избирателями всего штата. А не одного города.

Если бы мэр Нью-Йорка мог отказывать в выдаче человека, укрывшегося в городе, город фактически получил бы право вето на суверенное решение штата. Это создало бы внутри штата собственную, отдельную внешнюю политику.

А этого не может быть, потому что не может быть никогда.

3. А как насчет ордера Международного уголовного суда?

Теперь вы выдите, что этот ордер не вписывается в нашу архитектуру власти.

Для начала, сразу забываем о решениях мэра — их быть не может даже для выдачи в Коннектикут.

Но и губернатор тоже не может арестовать и выдать Нетаниагу.

Межштатная экстрадиция в США работает потому, что над штатами стоит единый суверен — федеральная Конституция. Она обязывает все штаты к единому режиму (Extradition Clause, и Верховный Суд как окончательный арбитр).

Но МУС — не орган, стоящий над государствами, а горизонтальный договорный режим: его юрисдикция существует только там, где государство добровольно ратифицировало Римский статут.

Мы (США) его не ратифицировали.

Для нас МУС ничем не отличается от любого междусобойчика Васи и Пети, шарашкиной конторы, собака лает, а караван идет. Мало ли, кто выписывает какие приказы.

Если вы не понимаете, почему это важно, просто включите здравый смысл. Завтра какие-то рандомные Вася и Петя объявят себя «международным судом высшей справедливости» и начнут выпускать ордеры на арест мировых знаменитостей. Или всей администрации.

Или, что еще ужаснее, всей футбольной команды Аргентины.

И что теперь, губернаторы американских штатов должны включать процесс рассмотрения этих ордеров?

Сразу в топку, понятно ведь.

4. Может ли федеральное правительство арестовать Нетаниагу и выдать МУС?

Мамдани признал очевидное: у мэра нет и быть не может полномочий арестовать иностранного лидера. Но дальше он делает типичный логический скачок, путая уровень власти с самим наличием права: если городу нельзя, потому что вопрос выше его компетенции, это не значит, что федералам можно, потому что они — на вершине власти. (Кстати, федералы не на вершине власти, напишу об этом отдельно.)

Но нет. У федерального правительства есть компетенция вести внешнюю политику. Но признание ордера непризнанного США трибунала не входит в эту компетенцию. Оно требует отдельного правового основания (ратификация, договор), которого нет.

Просто включите здравый смысл. Мы придумали сложный процесс ратификации международных договоров. Это — часть наших сдержек и противовесов. Если бы Президент мог обскакать требования ратификации просто решением подчиняться какому-то договору добровольно, то какой смысл в этих играх в сдержки и противовесы?

Мамдани красиво передвинул проблему выше по вертикали власти, будто бы там она сама решится. Не решится, там та же дырка, только повыше.

Нет, товарищ Мамдани, федеральное правительство не может исполнить ордер МУС. Это — ключевое отличие от межштатной экстрадиции. Там существует конституционный механизм (Extradition Clause + UCEA), а в МУСе нет.

Именно ради этого мы сознательно остались вне Римского статута.

Справедливости ради: у федерального правительства есть другая, отдельная и куда более широкая власть — иммиграционная и полицейская, применяемая по собственным основаниям. Мы можем отказать во въезде, депортировать, отозвать визу, арестовать по собственному американскому обвинению (если бы таковое существовало), или экстрадировать по двустороннему договору с другой страной, а не с МУС.

Эта власть реальна и огромна. Но ее легитимность не растет из ордера МУС. Именно поэтому призыв Мамдани к Трампу «исполнить ордер МУС» — ошибка категорий: федералы могли бы теоретически задержать человека, но не потому, что МУС выдал бумагу, а только если бы нашли собственное, внутреннее правовое основание.

Которого сейчас нет.

И мало того, наши законы (в частности, ASPA) прямо запрещают содействие МУСу.

(В скобках — о ASPA напишу отдельно, это — интересный пример того, как наш Конгресс подрубил ноги будущим Президентам-любителям международных организаций, он запрещает любое содействие МУС в преследовании американских граждан и «союзных лиц» и даже теоретически предусматривает военные операции для их освобождения.)

5. Ну, и зачем Мамдани говорит об этом?

Я не сторонник подобных вопросов и психоанализа лидеров. Но здесь, мне кажется, есть очевидный институционный ответ.

Наверное, я с деталями напишу отдельно. Сейчас только вкратце.

Мамдани затеял этот шум не от незнания пределов собственной власти или власти Трампа, а потому что пытается сделать вопрос мейнстримным, ввести его в ранг нормально обсуждаемых в политическом пространстве.

И еще это отлично помогает собирать донаты.

Это — популярная тактика. Возьмите, например, Лину Кан, руководителя нашего антимонопольного агенства, FTC, времен Байдена. Кан — классический гуманитарий-профессор из кругов Мамдани: молодой, невежественный, крикливый. Ее знание математики ограничивается программой шестого класса. Вся ее «квалификация» в антимонопольных кругах сводилась к одной статье в студенческом журнале, где она призывала пересмотреть всю основу нашего антимонопольного законодательства в интересах социальной справедливости.

FTC — наше самое «техническое» агенство. Его функция — заниматься сложными экономическими моделями. Когда байденисты назначили Кан руководить FTC, народ из кругов антимонопольного законодательства был в шоке, причем как правые, так и левые.

Кан в принципе не понимала, как работают антимонопольные законы. Но это был не баг, а фича. Она там сидела для «креативного разрушения». Она требовала, чтобы профессионалы, которые там работали десятилетиями, начинали заведомо провальные (часто откровенно нелегальные) расследования и иски. FTC под ее руководством проигрывал в судах одно дело за другим. Все знали, что то, что она пытается сделать, не соответствует статутам.

Но она и не планировала выигрывать эти дела. Она поставила эти вопросы на повестку. После ухода Байдена она вернулась на юрфак Колумбии и тут же собрала из левых фондов огромные деньги на собственный центр прогрессивного антимонопольного законодательства или как там она его назвала.

А теперь она и вовсе ушла из универа (не радуйтесь — временно), чтобы возглавить в администрации Мамдани New York City Economic Development Corporation (EDC).

А теперь представьте, что она, после своего назначения главой FTC, сказала бы себе, мол, я знаю, что я ничего не знаю, найду-ка я умных советников, и мы будем аккуратно воплощать законы.

Ее срок в FTC прошел бы незамеченным. Никто бы не знал, кто она такая, как никто не помнит руководителей FTC десятилетней давности. Никто бы не давал ей огромных денег на собственный университетский центр после ухода из администрации. Никто бы не предлагал ей громкие должности в правительстве Нью-Йорка.

Наша система не поощряет тихую компетентность.

Она поощряет крики с призывами нарушать законы.

То, что Лина Кан делала в FTC, как и то, что делает Мамдани в Нью-Йорке, не строится на незнании своих полномочий. Они оба отлично знали, что у них нет полномочий на их действия.

Их цель совсем в другом.