На Гаваях недавно был скандал: белый турист бросил камнем в редкую охраняемую морскую зверюшку. Всё попало на видео. После этого туриста избил местный житель, этнический гаваец.

И тут началось интересное: местного мстителя не только не привлекли к ответственности за побои, но фактически превратили в народного героя.

При этом все как будто договорились не замечать очевидного этнического подтекста истории. В прессе постоянно повторяли, что турист — «иммигрант из Украины», хотя Украина тут, разумеется, ни при чем. Те, кто умеют читать американскую культурную речь между строк, прекрасно понимают, что на самом деле имелось в виду: белый чужак, не принадлежащий к местному сообществу, понаехал.

Мне совершенно не жаль туриста. Но в нормальной правовой системе наказание за нападение на животное — это штраф или тюрьма, а не избиение.

Особенно когда, будь этнические роли участников другими, реакция прессы и властей была бы почти наверняка противоположной.

Но самое интересное началось позже. Турист нанял адвоката и начал объяснять, что якобы принял животное за акулу и бросал камень, чтобы спасти черепах.

Я надеюсь, мы все понимаем, что он врет, правда? Но многие растерялись и побежали цокать языком о том, что, черт возьми, теперь дело против туриста под угрозой, ибо он же вот такое умудрился придумать.

Тут я повторю две вещи.

Во-первых, правовой ликбез. Присяжные (или судья, устанавливающий факты дела) не обязаны верить всему, что говорят стороны процесса или свидетели. Присяжные могут решить, что кто-то врет, и вообще проигнорировать всё, что этот человек говорит. Присяжные даже не обязаны объяснять, почему они решили, что человек врет. Они могут просто сказать «не верю», и всё.

Это делается для того, чтобы предотвратить падение нашей правовой системы в эпистемологический ступор. Типа, ну, мы же не можем знать, что у человека было в голове, когда он совершал какой-то поступок!

Да, не можем. Дальше что?

Если мы потребуем неоспоримых доказательств того, что у человека было в голове, то большинство уголовных дел (и многие гражданские тоже) автоматически закачнивались бы победой обвиняемого — просто потому, что большинство уголовных статей требует от прокуроров доказать, что подсудимый делал что-то нарочно.

И это создало бы огромный стимул врать в суде. И фактически неподсудные категории преступлений.

Да, я стрелял в конкурента Васю, но я не знал, что у меня в руках был пистолет. Я думал, это — концептуальная кочерга.

Я вообще не знал, что такое пистолет.

Я не думал, что это — настоящий Вася, я думал, это его изображение на экране.

Да, вот такой я тупой. Докажите, что нет. Не можете доказать, что я не тупой? Тогда я свободен!

Ну вы же понимаете, что так не может быть, потому что так не может быть никогда?

Поэтому мы разрешаем присяжным просто решать, верят ли они тому, что слышат. Если просто НЕ ВЕРЯТ, то могут игнорировать.

И если какой-то интеллектуал заведет ошеломляющую шарманку о том, почему, в альтернативной гарвардской реальности, обвиняемый мог и не знать, что такое пистолет, присяжным не нужно вступать в споры и демонстрировать, что они могут защитить свою позицию.

Мы знаем, что присяжные не смогут переспорить гарвардского профессора. Но это не значит, что наша правовая система должна возводить невозможные преграды для осуждения по всем статьям, где требуется доказать намерение.

Да, мы приняли это решение нарочно, осознавая все его несовершенства. Мы — не тупые американцы.

И мы говорим присяжным просто посылать подальше всех спорщиков и действовать так, как говорит им здравый смысл. Даже если они сами не могут объяснить своего решения.

И здесь начинается второе.

Вы, возможно, помните старую фразу Уильяма Бакли о том, что он бы предпочел правительство, состоящее из 2000 первых имен в телефонном справочнике Бостона, чем из профессоров Гарварда.

Бакли был известным интеллектуалом, так что тут суть не в том, что случайные граждане по отдельности умнее профессоров Гарварда — а в том, что однородные элитные институты систематически производят идеологический конформизм и технократическую самоуверенность.

И еще они подталкивают людей к сочинению безумных фантазий, которые кажутся им замечательными только потому, что эти фантазии логичны внутри придуманного ими узкого мира и парадоксальны по отношению к другим мирам, внутри которых действуют другие правила.

И они нам пытаются продать эти «парадоксы» как как признак особой глубины мышления. Хотя часто никакого парадокса там нет вообще — просто человек незаметно смешал разные системы координат, внутри которых действуют разные правила, а затем выдает возникшее противоречие за интеллектуальное откровение.

Внутри одной системы его вывод может быть абсолютно логичен. Проблема в том, что сама система часто искусственна, замкнута на себе и плохо связана с реальностью за пределами узкого круга людей, которые привыкли разговаривать на этом языке. И чем дальше элиты уходят в такие самодостаточные конструкции, тем сильнее они начинают путать способность усложнять очевидное со способностью понимать мир.

Этим юридическая академия отличается от других общественных наук: право не может бесконечно прятаться в эпистемологическом скепсисе, потому что ему приходится принимать решения в реальном мире.

Состояние ума обвиняемого невозможно установить с философской достоверностью?

Отлично. Тогда отменяем статьи об убийстве, мошенничестве, заговоре?

Не отменяем?

Институты не могут функционировать, когда элиты начинают относиться к любому практическому знанию как к недопустимо несовершенному.

И особенно, когда элиты начинают требовать от общества не просто согласия, но готовности публично отрицать то, что люди видят собственными глазами.

И теперь, наконец, пару слов об «Одиссее». Уже и так длинно, поэтому больше о фильме напишу в другой раз.

Но суть вот в чем. Нас пытаются убедить, что кастинг, подчеркнуто игнорирующий исторический и культурный контекст — вроде черной Елены Троянской или женщины-Ахилла — это признак художественной смелости, а не идеологического сигнала. Увы, современный зритель слишком хорошо знает культурную бюрократию, чтобы искренне в это поверить.

Проблема — не в том, что нам пытаются предложить новое прочтение старого текста, а в том, что нам запрещают замечать, что выбор был сделан не ради искусства, а ради идеологического сигнала.

Да, мы отлично знаем, что актеры не обязаны быть похожими на героев, которых они играют.

Есть театры, где все женские роли играют мужчины.

Есть театры, где детей играют взрослые, и наоборот.

Инвалидов играют не-инвалиды. Животные играют людей. Люди — животных, роботов, и привидения.

Гамлета играет человек в джинсах и с гитарой.

Юлия Цезаря — человек в сером костюме с галстуком.

Внучку из Репки — инстаграмщица с нарощенными ногтями.

А еще есть море фильмов, где герои по сюжету переодеваются в человека другой демографической группы — либо с героической целью, либо с комической.

И группа поддержки «Одиссеи» немного сбивчиво пытается нас убедить, что у них либо пол, внешность и культурный контекст вообще не имеют значения, либо как раз наоборот — имеют, и призваны заставить нас абстрагироваться и видеть повторяющиеся в мировой культуре мета-тексты (типа борьбы страсти с долгом).

Может быть, мы бы могли поучаствовать в этой шараде — если бы мы не видели, как эти же люди, в многочисленных публикациях, требовали намеренно искажать частотное распределение различных демографических групп на экране, чтобы создать у нас иллюзию несуществующей реальности, и этим изменить мир.

Это из-за них главные убийцы в полицейских драмах о Нью-Йорке — богатые немолодые белые мужчины, что смехотворно с точки зрения статистики, и совершенно намеренно.

И мы отлично знаем, чем отличается это демографическое редактирование от законов жанра. Скажем, у Агаты Кристи: куда бы ни пошла Мисс Марпл, кого-то непременно убивают. Понятно, что это — условность, необходимость для жанра. Агата Кристи не пытается уговорить нас перестать верить собственным глазам.

Но в фильмах вроде «Одиссеи», как и в сериалах вроде Law and Order, авторы намеренно искажают реальность — но не из-за законов жанра и не из-за художественных идей, а для того, чтобы заставить нас публично отрицать очевидное.

И тут мы вернемся к гавайскому туристу, присяжным, и телефонному справочнику Бакли.

Люди обычно чувствуют фальшь раньше, чем способны ее формально объяснить. Мы видим, что от нас требуют не терпимости и не воображения, а участия в коллективном самообмане.

Мы не обязаны доказывать, что группа поддержки «Одиссеи» создала идеологический проект, главная функция которого — не эстетическая, а педагогическая.

Мы это просто знаем.

Как присяжные знают, когда свидетель врет, даже если не способны написать философский трактат о природе лжи.